Историческое наследие

Под Новый 1877 год Самара впервые услышала гудок паровоза, а с 1-го января 1877-го открылось регулярное движение по Оренбургской железной дороге, проложенной через наш город. С этого момента самарцы получили возможность сесть в поезд и в скором времени оказаться в Москве, в Сызрани, в Туле и ещё в целом ряде других городов.

А весной 1921 года на станции «Самара» остановился поезд, в одном из вагонов которого скучал пассажир, направляющийся в Туркестан. Когда подъезжали к городу, путешественник заметил, что, несмотря на конец апреля, вдоль дорог ещё лежит снег. Поздняя весна, серое небо, только что пережитая в Москве довольно скверная история с трёхдневным арестом на Лубянке – все навевало тоску. «Вот так сутки, другие, третьи… едем-едем, а оглянешься в окно – как заколдованное место проклятая Самара», - написал пассажир в письме приятелю. Так, в конце апреля 21-го года, на самарскую землю в первый и в последний раз ступила нога «московского озорного гуляки» Сергея Есенина.

Есенин ехал в Бухару в служебном вагоне, в сопровождении знакомых – инженера Левы и Михаила Молабуха по прозвищу Почем-Соль. В Бухару приятели везли, среди прочего, целую пригоршню обручальных колец, которые надеялись там выгодно продать или обменять. Устав от сидения в вагоне, Есенин вышел прогуляться. Побродил по перрону, заглянул на близлежащие улочки. С привокзальной почты отправил письмо Мариенгофу.

Только спустя десять дней поезд тронулся дальше. Замелькали постройки, изгороди, странно изогнулась ольха возле дороги, как нищая в лохмотьях. Торопливо, корявыми буквами, поэт записал в блокноте: «Около Самары с пробитой башкой ольха, / Капая желтым мозгом, / Прихрамывает по дороге…».

А ещё двадцать лет спустя по той же железной дороге в город, которому выпало приютить в этот нелёгкий для страны час десятки и сотни беженцев, один за другим прибывали поезда с эвакуированными. Подъезжая, они рассматривали в окна вагонов куйбышевские улицы и думали о том, как встретит их этот самый Куйбышев, о существовании которого многие из них до сих пор даже не подозревали. «Куйбышев? Где это? За Волгой? Ах, так это бывшая Самара? Как же, знаем, Самара – это где-то между Казанью и Саратовом».

Куйбышев встречал их первыми заморозками и пустыми прилавками в магазинах - в ожидании гостей из столицы куйбышевцы скупили всё, что могли, включая не только продукты и предметы первой необходимости, но и утюги, тарелки и вообще всё, что можно было сложить в шкафы, сундуки и чуланы. Никто не знал, долго ли продлится это вынужденное гостеприимство, и поэтому готовились к самому худшему.

Был среди них и ленинградец Дмитрий Шостакович с семьёй. Вагон, в котором ехали в Куйбышев Шостаковичи был переполнен раза в два, а то и больше, - на нижних полках сидели по двое, спали по очереди, иначе было не разместиться. Заняты были даже третьи полки, на одной из которых удалось устроиться жене композитора с двумя детьми – трёх и пяти лет. На станциях выходили за кипятком и мыли снегом посуду.

Шостакович выглядел подавленным, и когда кто-то из знакомых поинтересовался, мол, Дмитрий Дмитриевич, что с вами, как-то виновато произнёс, да вот, дескать, надо ж было случиться такому несчастью – деньги, вещи, всё украли на вокзале в Москве. Что теперь делать – ума не приложу, намочишь ноги – нет даже сухих носков, чтобы переобуться. Но самое главное – партитура Седьмой симфонии, представьте, она тоже куда-то пропала!

Носки Шостаковичу дали. И рубашку. И ещё кое-какие вещи – на первое время. А потом, к счастью, нашёлся в Рузаевке среди утерянных вещей и чемоданчик с партитурой трёх частей Седьмой симфонии, той самой, которая была завершена и впервые исполнена уже в Куйбышеве в марте 1942-го года.

Окончилась война, начались трудовые будни, и по железным дорогам побежали другие составы, которые везли студенческие отряды на социалистические стройки, освоение целины, строительство Байкало-Амурской магистрали… И снова мелькали за окнами холмы и перелески, и пели свою нескончаемую песню путешествий неугомонные железные колёса.